Сатане нужна дочь

Автор заявки

Игрок
(поиск для себя)

Пол

Женский

Связь

Родственники
Враги
Всё сложно
Продумаем вместе
Описание

Внешности: Mylene Farmer, Florence Welch

Предпочитаемое направление для совместной игры: Экшн/Приключения • Детектив • Психология • Драма/Ангст • Юмор • Политика • Ужасы/Триллер

Её зовут Мария Шварцберг, в городских легендах и страшилках людей она отметилась как Кровавая Мэри, дух из зеркал, помогающий находить юным девушкам их судьбу, а по рождению она демоница лилим.

Все дети Самаила и Лилит были прокляты быть зверьми, снедаемыми жаждами и страстями. Она родилась в доисторические времена от смертной матери и бессмертного отца, но, как и другие их дочери, была чуждой им. Лилит выживала ценой постоянной борьбы, магией и кровью, и наблюдала с растущим равнодушием, как её дети, поколение за поколением, взрослеют, становятся чуждыми, покидают её, выходя на охоту, чтобы утолить уже свой, иной голод. Самаил был и оставался архангелом, падшим, да, облачившимся демонической тварью, но по натуре чужим и демонов, вольно-невольно, презирающим. Она, среди многих молодых лилим, хотела не бойни, не животной страсти, и даже не накопления трофеев и чужого архея, а какой-то эфемерной сентиментальной любви, и ей не повезло это чувство испытать к собственному отцу в отсутствие других мужчин в их окружении, да к тому же так похожему на неё, в отличие от матери, которая всегда оставалась лишь человеком.
На берегу холодного Балтийского моря Самаил не просто отверг её, нет. Сначала он дал дочери играть в её игры, делая неясные сигналы, которые взрослеющая девочка не поняла, а потом жестоко проучил, осмеял, поставив перед фактом, что она просто голодная до похоти и обожания демоница, и изгнал, напоследок дав ей имя, и это имя, как и раскинувшая гигантские, подавляющие тёмные крылья тень отца, преследует её по сей день.
Тысячи лет спустя, она так и не нашла той любви, которой желала. Она пыталась. Она прибивалась к стаям и бандам демонов и тварей и становилась их королевой. Когда был создан Ад, и демоны были сосланы в него в великом их множестве, она искала себе достойного консорта, чтобы иметь достаточно силы, чтобы потягаться с более древними падшими ангелами и хтоническими божествами за статус королевы. Всякий раз что-то нарушало её планы. В конце концов, уже в летописную историю человечества она стала воплощённым духом несчастной, уродливой, приводящей к страданиям любви и её жажды. Ведала и храмами, где процветала ломающая многих служительниц священная проституция, и, как вечная вдова едва женившегося патриция, зарабатывала с лупанариев, и роскошная мадам средневековых борделей, и маркитантка, и даже хореограф русского балета, она всегда кидала пылкие и наивные смертные души в этот вечный костёр. Если с кого и нужно рисовать портрет Королевы Червей, в её развратном и тёмном подтексте, так именно с неё. Она — дух самолюбования и тщеславия, и она приходит к своим подопечным и будущим рабам через зеркала. Помогать смертным девушкам, таким же наивным, как была она, вставать на путь саморазрушения, кормиться с их надежд на суженного или же независимость, а потом и несчастья, когда они понимали тщету всех поисков — стало смыслом её существования.
В век победившего феминизма Кровавая Мэри как никогда процветает. Она выгоняет тех, кто, может, мечтает о семье и ребёнке, суля дешёвую славу, на помосты эстрады, и она женит девушек на любимых ими, но бесперспективных мужьях. Тень отца всё ещё возвышается над ней, как нависает над ним тень его отца, заставляя ощущать собственное ничтожество, и ярость, и жажду мести. Её нынешние воспитанницы, бесчисленные обречённые на безвестность и провал проекты продюсерского центра, её так и называют, Bloody Mary, за её стервозный нрав и железную хватку, которой она заставляет их оставлять парней или ложиться в постели спонсорам, ехать в заграничные туры, петь не те песни, что идут от души, а те, которые продаются хорошо вместе с их сиськами, танцевать и улыбаться на сцене. У Марии «Кровавой Мэри» Шварцберг, в Англии своя небольшая звукозаписывающая студия, и целая куча паршивых попсовых певичек, инстаграмных шлюх и охотниц за дешёвым блеском. И тут такая весть: Люцифер пропал! И вновь объявился, в двух обликах: смертного прежнего и зловещего нынешнего. Может, хоть в этот раз ей будет гарантировано хоть что-то? Хоть благословение, хоть месть? 

Персонаж упоминался в постах/эпизодах раз и два

Я играю Люцифера :3

Мой дьявол бриташка, наркоман, абсолютный рептилоид, но аццке обаятельный. А ещё недавно он умер и при воскрешении его располовинило на смертную прежнюю личность и совершенно демоническую божественную сущность.

Хотя бы пост в неделю, иногда, допустим, в две. Грамотность, интерес к музыке и мифологии — очень желательны. Также нужно желание играть семейную драму, можно немного стеклишка, но осмысленного. Интима не гарантирую от слова нет.

Насчёт внешности, если вам это важно. Демонический облик можно смело писать с суккуба с артов к Ведьмаку 3, козлоногой, рыжей и рогатой эта чертовка описывалась.
Насчёт реальных — я думаю между молодой Милен Фармер (французская певица, если вы хотите быть миленькой в маму) и Флоренс Уэлч (солистка Florence + the Machine, если вы хотите быть странненькой в папу). В принципе, можно любую рыжую знаменитость на этот глобус натянуть, но какая-то их этих двух певиц была бы куда вхарактернее и антуражнее и из-за сходства лиц, и из-за музыкального репертуара. Хотя, скажем, если вам по нраву побегать с Тори Эймос, или молодой Ширли Мэнсон (солистка Garbage) или Симоной Симонс (солистка Epica) — вот флаг вам в руки, мы насчёт лиц сильно не загоняемся.
А внешек актрис Люцифер, слишком повёрнутый на музыке, просто не знает, такие дела :ъ

09.10.2019 (9 д. назад)
Информация об авторе заявки

— Вот за такой дух я и люблю тебя, дорогая! — подытожил, оставляя в покое мысли Лилит, и давая себе дышать нормально.
Когда тебя очень долго обвиняют во всём подряд, гордость за собственные поступки и проступки тоже становится оплотом самосознания, в круговороте слухов, несправедливого отношения и лжи. И, хотя, оглядываясь назад, очень многими своими поступками Люцифер был не горд, о некоторых откровенно сожалел, хотя многие ситуации не сообразил бы, как вывернуть иначе, он был готов за них отвечать. За них и только за них, но не за весь багаж приписанной ему мерзости человечества. Человечество само успешно плодило в себе пороки, о которых он, падший, но всё ещё ангел, обычно развлекался говорить и фантазировать, смакуя декадентский купаж, но в приложении к себе мог помыслить с трудом. Так, знаете, разве что разок попробовать, как каких-нибудь мадагаскарских тараканов или амазонских личинок в медовой глазури. Какую угодно мерзость и яд, что ещё остались неизвестными ему на вкус и запах в этой вселенной, лишь бы заставить кровь в жилах гудеть и сердце чаще биться.
Ещё разок попробовать можно было, например, устроить постельные тисканья с Лилит, когда она могла неиллюзорно дать сдачи. Она знала, что он поступит именно так, — был уверен Люцифер, делая ей ногой подножку и ловя в капкан из ног и рук.
— Это не поцелуй, а халтура! — рассмеялся, сам себя лишив дыхания, мужчина, прижимая Лилит к себе. Лицом к лицу, он быстро нашёл её губы и ухватил своими нижнюю, игриво засасывая и прикусывая. Минеральная вода смыла с его языка мучнистую и горькую сухость и алкоголь, поэтому ему остались целиком только вкусы и запахи от неё. Вот тонкий слой бурбона поверх слюны и кожи, а это совсем малая капля стёршейся косметики, наверное, гигиенической или чисто символически полагающейся бизнес-леди, потому что рыжая ведьма издревле берегла свою красоту лучше любых кремов Estée Lauder и ресницы и глаза у неё были ярче без всяких подводок и туши.
Откуда-то в горле у Самаила в момент абсолютной радости взялся ком. Его тело покалывало от жара, а сознание, ничем не защищённое, выло от мыслей, которые только можно было извлечь из клубка смешанных чувств.
Многие проклятия и чары спадают со смертью. Он мог бы догадаться, что вышедший ему боком испрошенный некогда с Венеры дар был одним из таких. Она не отобрала у него способность любить, похотливая тщеславная сука, своей просьбой он её оскорбил и она желала его проучить и заставить пожалеть о своей просьбе. Но теперь, вместо поиска простых и бессмысленных удовольствий, как и стоит самодостаточному и скучающему в своей одинокой вечности существу, неспособному ни к чему привязаться, ничему остаться верным и ни с кем быть абсолютно искренним, он будет вновь метаться между удушающим бременем неразделённой любви и всепоглощающей вины, как дерьмовый хранитель, ни на что не годный супруг (во всём, кроме имени, он был таковым ведь) и попросту пойманный в опасном мезальянсе бессмертный. Сейчас смертный.
Какое ужасное, страшное, тошнотворное чувство!
«Я люблю тебя, хочу тебя, всегда и вечно, особенно сейчас, но я опять обижу тебя, беги от меня, только будь счастлива, и я как-нибудь переживу», — он думал что-то такое и в прошлом, и сейчас. А уроков никаких всё усвоить не мог, потому что понимать можно многое, а с чувствами своими (и тут дискомфорт в складках халата был самой меньшей из проблем) не вынужден справляться разве что мёртвый кусок скалы, которому Самаил был абсолютной противоположностью. Никакое рациональное измышление, что любовь — это психическое расстройство, которое превращает свободных разумных существ в полуслепых алчущих рабов и хозяев друг другу, но к которому всё стремятся, веря, что будут в этом разделённом безумии счастливы, была бы степень одержимости взаимна — не помогало. Любовь гораздо коварнее, чем тот круговорот насилия, взаимополгощения и эгоистичного пользования и удовольствия, который олицетворяла похоть, а превозносится как высшая благодетель. В чём радость желать кого-то недоступного, или разочаровываться в союзе, который, казалось, навсегда, и оставаться в одиночестве и горечи или в поисках новой дозы подобных чувств, раз их испытав и подсев?
Самаил ослабил хватку, перевернулся набок, немного нависнув над коварно захваченной им женщиной, после чего отстранился, приподнявшись на руках.
— Уходишь? — голос у Самаила был низкий, тон неопознаваемый, неоднозначный: не то насмешка, не то разочарование, не то деловой интерес — выбери любой, как в игре в напёрстки. Англичане были известны хлёстким юмором сквозь сжатые челюсти и злобной иронией при лучезарных улыбках, а где в них что было первым — поди угадай. И на нём отпечаталась эта, одна из последних величайших империй, её меланхоличный, но ироничный дух. Может, и он на ней отпечатался, даром, что ли, они воевали за независимость от папской власти?
Расплетя узел из ног, ничего больше не сказав, он с трудом сполз с края кровати. Хрустнула где-то пластиковая бутылка. Ему надо было умыться, а Лилит надо было бежать, раз уж она изъявила желание. Он отбегал за двоих столько, что на целую вечность хватит, и теперь не хотел ни сам никуда уходить, ни отпускать. В зеркале в туалете, которое он завешивал полотенцем и вот теперь, умываясь, открыл, на него, расплываясь до неразличимости, смотрели покрасневшие глаза на лице кого угодно, только не мужчины мечты. Потом они опять промелькнули чёрным, как и все последние дни. Что бы ни сделала Астарта после того, как выкинула его отдыхать от забега с Дикой Охотой, его тьма его всегда теперь ждала, прикованная к его отражению, навевая дежавю от странных моментов из самых давних дней.
Осталось решить, что уйдёт, а что останется.
Он одёрнул полы халата, морщась. Пожалуй, ему нужно было отпустить Лилит.

Оценить заявку
Похожие заявки